Надежда Панкова

БОБРОВЫЙ КОРДОН

УРАЛЬСКОЕ
ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
2021

В книгу включены очерки, в которых сотрудник Окского заповедника делится с читателями тайнами жизни бобров в пойме заповедной реки Пры, а заодно – эпизодами своей собственной жизни в заповедном посёлке. Тексты автора о бобрах и людях рядом с ними – редкое сочетание научной достоверности и мастерского владения художественным словом.

Издание рекомендуется широкому читательскому кругу – профессиональным натуралистам и любителям природы всех возрастов.

Для оформления использованы рисунки и фотографии автора, а также материалы из архива Окского заповедника.

Ознакомительный файл.

О БОБРАХ И ЛЮДЯХ

В наши дни, когда электронное книгоиздание стало повседневной практикой, выходит огромное количество книг. Казалось бы, их разнообразие способно удовлетворить любой вкус. Однако мне как читателю и в каком-то смысле натуралисту не хватает книг о природе, особенно о нашей, которые, помимо научной достоверности, обладали бы художественностью. Книги по популяризации науки из разных областей (число которых, к счастью, сейчас растёт как на дрожжах) написаны, как правило, сухим журналистским языком. Тем более, научные исследования в наше время настолько усложнились, что требуется перевод на популярный язык их результатов не только широкой публике, а, скажем, в случае биологии – биологам из других областей. То же происходит и в других областях знания. На мой взгляд, читателям очень не хватает русской литературы о природе, в том жанре, который хорошо знаком читателям по произведениям Пришвина и Паустовского, книгам Арсеньева или рассказам Бианки.

Не будет преувеличением сказать, что образовавшуюся пустоту могут заполнить очерки, представленные в этой книге. Будучи профессиональным натуралистом с большим опытом работы на охраняемых территориях, их автор – Надежда Панкова – с юных лет работает с художественным словом. Она не раз публиковала поэзию и прозу и с успехом участвовала в литературных конкурсах. Произведения Надежды интересны тем, что они исходят не от литературности, не от отвлечённой фантазии, а от богатого опыта общения с природой. Такими по своему происхождению были ранние работы Лескова, который по коммерческой части объездил сверху донизу всё Поволжье; статьи и книги Гиляровского, работавшего бурлаком на русских реках и силачом в балагане; очерки многих других беллетристов и публицистов прошлого. «Бобровая» книга автора – результат многолетних наблюдений за животными в естественной среде, во время которых Надежда, познавая научную сторону жизни бобров и других млекопитающих, сохраняла лиричный, а порой даже мистический взгляд на окружающую природу и людей в связи с нею.

Европейский бобр – самый крупный грызун Евразии – оказался к началу XX века на грани исчезновения. В течение трёх веков до настоящего момента он – из-за неумеренной охоты за пушниной – был для большинства людей мифическим животным, встречавшимся в виде одной-двух крошечных популяций на огромную страну. И это при том, что из-за большого значения этого зверя в хозяйстве древней и средневековой Руси название этого зверя входило в множество топонимов, фамилий, а его изображение широко применяли в геральдике. К счастью, сегодня бобр – уже привычный обитатель лесостепной зоны России. С поселениями бобров могут встретиться не только сельские жители, но и горожане. Например, в столице бобровыми семьями заселены водоёмы в парке Покровское-Стрешнево, в Серебряном Бору, малые реки Яуза и Сетунь и многие другие подходящие места. Как же бобры вернулись в нашу природу? В 1930-е годы в системе недавно образованных советских заповедников произошло расселение диких бобров из единственного в то время на европейской территории страны участка их обитания в Воронежской области. Советское правительство тогда преследовало вполне прикладные цели – создать запас пушнины для будущего экспорта. Расселение оказалось успешным, но к тому времени как численность зверя возросла и бобровые семьи появились за пределами охраняемых территорий, ценность пушнины упала. В итоге европейского бобра ждало счастливое процветание.

Увлекательную историю заселения бобрами одного из заповедников средней полосы России – Окского – можно узнать из книги «Бобровый кордон». В этом сборнике автор делится с читателями тайнами жизни бобров в пойме заповедной реки Пры, а заодно – эпизодами своей собственной жизни в заповедном посёлке. Тексты Надежды о бобрах и людях рядом с ними – редкое сочетание научной достоверности и мастерского владения художественным словом. Я горячо рекомендую эту книгу, кстати, собственноручно иллюстрированную автором, широкому читательскому кругу – профессиональным натуралистам и любителям природы всех возрастов.

Сергей Мошковский, профессор Российской академии наук, биолог, автор популярных статей по биологии и медицине.

БОБРОВЫЙ КОРДОН

Пеньки

На заповедное озеро Уханское дороги не было, только «пеньки». Это даже не гать, это пунктир из склизких, погружающихся в болотную ржавь стволов и рыжих ольховых пней. С этих «пеньков», по которым мы тащили рюкзаки с резиновой лодкой и запасом еды на несколько дней, вёслами отбиваясь от комаров, началась когда-то наша с Лёшей (моим мужем) заповедная жизнь с водоёмами её и бобрами.

Это недра Окского заповедника, которые трудно себе представить рядовому посетителю Брыкина Бора, фотографирующемуся под соснами «эстакады» на фоне излучины реки Пры. Водораздел, болотистая ложбина с блюдцами озёр – наследием ледников. Самая ядрёная Мещёра юго-восточная, застойная древность которой не разбавлена динамичным духом речных пойм. У озёр низкие топкие берега и болота, протянувшие щупальца между сосновыми гривами, – не благообразные сфагновые «мшары» Константина Паустовского, а настоящий «поганый олёх», как тут зовут топкие чёрноольшаники. Это словечко «олёх» мы, тогда только приехавшие из Москвы, впервые услышали от госинспектора Толи, провожавшего нас на озёра. Он коренной мещеряк, потомственный «лесник», выросший в этом обходе при своём отце, среди комаров, крапивы и низинного торфа. Мы-то в раскатанных болотниках, а он идёт в коротких резиновых сапогах – и ни разу не оступился. «Я на спор все эти «пеньки» бегом пробежал однажды», – говорит. «И как?» – восхищаюсь я. «Да без проблем». Толя на ногах стоит крепко, даже если под ногами шершавое ольховое бревно и метры вязкого торфа.

Речку Чёрную, запруженную бобрами, переходили тогда по бревну. Чёрный омут с жёлтой кубышкой мне, тогдашней студентке-дипломнице, в самую душу глядел.

Удивительно, что ни «пеньки», ни переправа эта не смущали деревенских браконьеров, пытающихся (как правило, в пьяном виде) прорваться к заповедному озеру Уханскому, обеспечивая тем самым Толе работу. Одного такого как-то повстречали: пустые белёсые глаза, через плечо автомобильная камера (плавсредство), в руке недопитая бутылка водки. Бодро покачиваясь, шлёпает по болоту, уворачиваясь от ольховых стволов. Крепкий мещёрский народ, гибкий, как болотный ивняк, живучий, как корневище белокрыльника.

Недавно были там снова и поразились. Вместо бревна Толя организовал настоящий мост, который заканчивается покрашенным красной краской шлагбаумом, запертым на замок. Да такой шлагбаум, что пеший налегке ещё как-то пролезет, а транспорт, включая даже велосипед, протащить нет никакой возможности. «Молодец Толя, – подумали мы, перелезая шлагбаум. – Вот что значит настоящий хозяин». А дед тот с камерой и бутылкой пролезет, интересно? Да и жив ли он, лет пятнадцать с той поры прошло… И пеньки уже не те, что прежде.

Толя – хозяйственный, как хороший бобр, его обход внушает уважение: просеки пропилены, мосты наведены, всюду разного рода шлагбаумы, а может, где-то и шипы. Заехавших к нему научников из Брыкина Бора (а между нашим посёлком и селом Лубяники пропасть километров в пятнадцать) он всегда привечает, старается накормить обедом и довезти на транспорте до какой-нибудь особо топкой пацины, чтобы было меньше пустого хода. Пустой ход любят только люди праздные, а на озеро Уханское ездят не гулять, а работать. Слово «пацина» я не смогла найти ни в одном словаре, но оно в ходу у наших инспекторов и обозначает особенно топкое и мокрое место в олёхе, где застревает трактор. «Лужа, что ли?» – спрашиваю. «Да нет, какая лужа, пацина!». Ну ладно, пацина так пацина.

У каждого хорошего хозяина есть трактор. И у Толи есть. Как-то раз мы мудрили с логистикой и решили забрасываться на озеро Уханское через Вéщерки. Толя взялся довезти нас до «четвёртой пацины». Рюкзаки сложили в ковш и поехали. Первую пацину проехали, вторую, третью… Вот и четвёртая. «Проедем или не проедем?» – задумчиво произнёс Толя. И, прежде чем мы успели отреагировать на его вопрос, трактор ухнул в чёрную болотную жижу по самый ковш. «Не проехали…» Вылезать пришлось в затянутую ряской воду. Да уж, это не лужа, это именно что пацина. Болотная вода проникла в рюкзаки, пропитала спальники и хлеб. Мы с Лёшей эвакуировались на один берег пацины, сухой солнечный бугор, а Толя на другой – и пошёл в деревню за подмогой. Пока мы сушили вещи на бугре, долго ещё слышали яростное рычание двух тракторов, тянущих из болота своего коллегу.

Тишина

Нигде больше нет такой тишины, как на озере Уханском. Над водой голубоватая дремотная дымка. По берегу кольцом стоят чёрные ольхи с шероховатой корой, их корни уходят в чёрный низинный торф. К озеру подходит песчаная грива, поросшая широколиственным и сосновым лесом, там мы и ставим палатку среди желтеющего орляка. Когда год засушливый, вода озера отступает, оставляя песчаную полосу под берегом. Там мы и разжигаем костёр, на песке, на озёрном дне, чтобы не беспокоить корни деревьев и не поджечь лесную подстилку. Огонь – у самой воды. Вечером дым мешается с туманом.

Такая тишина охватывает здесь, что не хочется строить планы, говорить и думать о будущем. Какое будущее может быть там, где тысячелетия напролёт озеро копит в своей котловине ил и не стареет. Волны размывают берег до древнего белого песка. На отмели прорастает тростник и встаёт стеной, через которую не протолкнуть лодку (раньше – деревянную, нынче – резиновую). Пройдёт сколько-то лет, и его сменит зелёный сочный рогоз, а о тростнике напомнят почерневшие корневища в разрытом кабанами грунте. Потом на месте рогоза снова поднимется тростник, и так до бесконечности. Если и разговаривать на этом берегу – то о прошлом.

– Почему озеро называется Уханское?

– Видимо потому, что по форме похоже на ухо.

Действительно – похоже. С берега не увидишь, а на карте – да.

– А почему пишется через «а»?

– А кто его знает…

Соседнее с ним озеро, тоже ледникового происхождения, называется Татарское. Есть предположение, что здесь, на этих гривах среди малопроходимого «поганого олёха», рязанцы спасались от набегов татар. Но, скорее всего, Татарское – потому что здесь просто рыбачили татары – уже другие, мирные. Касимов – татарский город, относительно недалеко. Но это не так интересно. Рядом – через болото, через гриву песчаную – ещё озёра: Вéщерки, Пúсмерки. Финно-угорские имена, до-русская тёмная мещёрская древность.

Тишина здешняя особенная, внутренняя какая-то, её не спугнёт комариный (и даже волчий) вой, писк водяных крыс, стук дятла, верещание пойманного хищником зайца, ночной крик неясыти. Кажется, над озером Уханским даже самолёты не летают. Или летают (как не летать?), но редко. Как-то на озере нас застала буря, и тогда мы узнали, как оно – тихое – от ветра может кричать, гудеть, неистовствовать, словно мятежная человеческая толпа. До жути: вот-вот начнёшь разбирать слова. Восстание? Битва? Думаешь невольно: что хранят эти древние илы, чьи кости… Обманчивая тишина истории, поросшей крапивой и чёрной ольхой.

Как-то раз от Уханского мы с Лёшей отправились на озеро Кальное, самое таинственное и труднодоступное озеро в заповеднике. Кальное – от славянского слова «кал» в значении «грязь», «ил». Название своё оно оправдывает: метр бурой мутной воды и несколько метров вязкого ила, зыбкая сплавина берегов. И чей-то рваный болотный сапог на ивовом кусте – как жутковатый памятник. Шли туда впервые, искали путь по приметам, обозначенным нам госинспектором Толей. Недалеко от «просека», на суходольном бугре наткнулись вдруг на кирпичи. Один, второй кирпич, – остатки фундамента, открывшегося под пожухшим папоротником.

Такая дичь, глушь, тишина, лосями обгрызенная сосновая поросль, и вдруг – кирпичи. Какая-то туманная тайна.

Когда вернулись в цивилизацию, то есть в заповедный посёлок, узнали от одного из старожилов, что на том месте, где мы нашли кирпичи, более полвека назад стоял кордон Уханский. Его построили в 1937-м году, когда на озеро заселяли бобров.

– И дорога туда была?

– А как же! Не нынешние «пеньки». Бобров завозили на телегах, была хорошая гать. Всё тогда было, что ты!

Ботаники

Впервые на берега озера Уханского я попала не в связи с бобрами. Я тогда вообще особо о них не думала и была студенткой-дипломницей, изучавшей динамику зарастания озёр заповедника. В мою миссию входило выяснить, как изменилась растительность озёр с момента их предыдущего описания около тридцати лет назад. Тридцать лет – целая небольшая жизнь. Предыдущий исследователь озёр – ботаник Бэлла Филипповна, к тому времени уже глубокая пенсионерка, – одиноко доживала свою долгую сложную жизнь в бревенчатом доме под соснами. В том самом, в котором я сейчас пишу эти строки. Я шла тогда к ней с некоторым трепетом, путаясь в домах и соснах, горках и ложбинках посёлка Брыкин Бор.

Изучать динамику чего-либо – это значит возвращаться снова и снова. Когда я закончила университет, мы с мужем и дочерью переехали в заповедник, и нам дали половину как раз того дома, где жила Бэлла Филипповна. Мы стали соседями по вековой, на две части разгороженной избе, с отметиной в стене от удара молнии. Но в первую нашу встречу строгая, аккуратная, коротко стриженная старушка разговаривала со мной через порог, а я трепетала от того, что старушка была не простая, а заповедная – пропитанная романтическими мещёрскими туманами. Тридцать лет тому назад она тоже сидела на берегу озера Уханского, охваченная тишиной, проплывала на лодке над древними илами, отталкиваясь веслом от ольхового ствола. Может быть, она что-то знала и о том таинственном кордоне. Так о многом одновременно хотелось бы поговорить с ней, что я растерялась, а она сказала только: «Смотрите мои публикации, в них всё есть». И закрыла дверь.

Личного контакта не вышло ни тогда, ни потом, когда мы стали соседями. По тому, как она поджимала губы в ответ на приветствие, я догадывалась, что наша семья слишком шумная и живая для тонкой деревянной перегородки. Мы, того не желая, мучили пожилую женщину, такую суровую, замкнутую и кроткую, своим присутствием несколько лет – до самой её смерти.

Из публикаций в Трудах Окского заповедника, которые я внимательно изучила, стало ясно, что и у Бэллы Филипповны был предшественник по работе на озёрах, с материалами которого она сравнивала свои, – Чернов В. Н., первый научный сотрудник заповедника, начавший работать в невероятном 1935 году. Семидесятилетняя на тот момент история попала в мои неопытные руки.

Вневременная тишь и глушь озера Уханского и исторические кирпичи сделали своё дело. Если бы не тот заросший папоротником фундамент былого кордона, не факт, что я так обрадовалась бы пыльным папкам библиотечных архивов. Но теперь я вдыхаю их волнительный запах – так для меня пахнет время. Серые и жёлтые машинописные листы, папки с надписью «Дело №…» и «хранить вечно». Вечно! Дела настолько давно минувших лет, что никто из живых не помнит. Даже самые старые из моих коллег тогда ещё не родились или были младенцами. Никто уже не знает даже, как звали Чернова – только инициалы В. Н. Я остаюсь один на один с прошлым и читаю его между машинописных и рукописных строк.

Меня почему-то очаровывает всё уходящее. Может быть, потому я и прижилась в заповеднике. Мне хорошо среди старых толстых деревьев, и жаль бывает, когда река Пра в своём беспокойном движении подмывает берег и в воду падает очередной дуб. Река сменит русло, и мы привыкнем к нему; из желудей на песчаном берегу уже подрастают новые дубы, не хуже прежних. Но всё-таки жаль уходящего, исчезающего в тёмной воде, забывающегося. Иногда мне кажется, что любимый мною мир похож на прибрежный дуб, к которому уже вплотную подобралась река. Одно-два хороших половодья – и всё…

Когда-то жёлтая бумага, которую я с трепетным уважением взяла в руки, была совсем новой. На деревянном столе, таком же, как в моём кабинете сейчас, лежали ученические тетради в линейку, исписанные химическим карандашом, – такие тетради использовали первые сотрудники заповедника для черновых записей. Поздняя осень, потому что все всегда пишут отчёты поздней осенью. Печатная машинка. Может быть, она до сих пор валяется где-нибудь на складе. На ней В. Н. Чернов выстукивал обязательное в 1935 г. вступление:

«В условиях социалистического хозяйства необходимо использование всех природных богатств края, в том числе в области рыбоводства, пушного и охотничьего хозяйств…».

Я как будто слышу его голос, серьёзный и добросовестный, как в старых советских фильмах. Закурил – тогда все курили. Раздавил бычок о стеклянную пепельницу, посмотрел в окно, за которым качались сосны сталинской эпохи. Я переворачиваю жёлтую страницу отчёта и с головой ныряю в подробные и пространные описания знакомых мне озёр: расположение, берега, растительность. От этих научных зарисовок на меня веет университетской интеллигентностью и какой-то, будто бы сдерживаемой, поэтичностью, и я выдумываю себе Чернова В. Н. как человека непростого. И – застёгнутого на все пуговицы. Моя фантазия опирается на стиль текста и почерк (латинские названия растений вписаны фиолетовыми чернилами). Не выдаст ли себя неосторожным словом живая душа, пробившись сквозь формат?

В. Н. мог бы быть моим собеседником на берегу озера Уханского, родись я на несколько десятков лет раньше. Но всё, что известно мне о нём: он первый сотрудник заповедника, и у него была жена и помощница Чернова Е., рисовавшая пёрышком аккуратные схемы для отчётов, вкладывавшая свою художественную натуру в буквы с причудливыми закорючками.

Мне интересно, шли ли слова «в условиях социалистического хозяйства необходимо…» из самого сердца исследователя или были больше продиктованы необходимостью времени? То есть был ли он скорее романтиком или прагматиком? В XXI веке в диссертации тоже необходимо включать такие разделы, как «актуальность» и «практическая значимость» работы, но многие аспиранты, вроде меня, писали их в последнюю очередь и с тяжкими вздохами. Кто-то скажет, что такие люди, не знающие, для чего они работают, вовсе не должны становиться учёными. Возможно. Но тут я не могу не вспомнить своего покойного учителя профессора Владимира Гавриловича Папченкова, который, долго пытаясь рационально объяснить своё пристрастие к изучению рек, в конце концов воскликнул: «Реки, они же –живые!». И весь засветился от радостной детской улыбки.

Водоёмы заповедника – древние ледниковые озёра, речные старицы с торфяной водой и подмытыми берегами, широкие голубые заводи со стрекозами, реющими над розетками водного ореха, – по духу 1930-х годов в СССР должны были рассматриваться как места обитания ценных для социалистического хозяйства животных, в первую очередь – выхухоли, для сохранения которой Окский заповедник создавался. Сам водоём, с его зыбким илистым дном, жёлтыми душистыми цветами кубышки, склизкими листьями рдестов, облепленными икрой прудовиков, самими прудовиками – моллюсками с нежным телом и тонкой раковиной, монструозными личинками стрекоз со слюдяными крыльями, был ценен настолько, насколько был способен обеспечивать рост и размножение важных для хозяйства животных. Шкурка для шубы и мускус для духов – вот что такое была выхухоль (хохуля), реликт фауны третичного периода с хоботом, как у маленького мамонта. И ещё – хвост, чешуйчатый, как у бобра, но, как мы знаем из книг, в высушенном виде использовавшийся для отдушки белья. Утрирую: водоём со всей своей флорой, фауной и поэзией есть садок для выращивания шубы.

Не знаю, правильно ли будет сказать, что Окский «выхухолевый» заповедник создавался для того, чтобы окончательно не исчезли потенциальные шубы. Но если буквально понимать предисловия к отчётам и статьям того времени – похоже на то. Или учёные просто переусердствовали в утилитаризме при обосновании актуальности своей работы.

Последняя весточка от Черновых – обширный геоботанический очерк в первом сборнике Трудов заповедника в 1940 году. Я столько раз ссылалась на работы Чернова в своей дипломной работе, а потом и диссертации, что мне очень хотелось узнать о нём хоть что-нибудь. Что с ним случилось: может быть, погиб на войне или был репрессирован? Или уж, хотя бы, как расшифровываются его инициалы.

По крупицам собралась информация, которая за давностью лет кажется полулегендарной: жену Виктора Николаевича Екатерину в 1940-м году уволили из заповедника за опоздание на работу.

Так яростно боролись в заповеднике за дисциплину, или Черновы ещё чем-то не угодили начальству, неизвестно. Но, так или иначе, муж и жена покинули мещёрскую глушь и подались на север, в Петрозаводск, в только что открывшийся Карело-Финский государственный университет, где доцент В. Н. Чернов возглавил кафедру геоботаники. Петрозаводск стоит на берегу огромного Онежского озера. На массивных валунах сидят раскормленные чайки. Озеро бьёт тяжёлой, почти морской волной в гранит набережной и подчиняет каждый переулок и закуток города своей холодной северной воле. На сайте Петрозаводского университета (бывшего Карело-Финского) я и обнаружила информацию о Черновых и единственную фотографию, сделанную в 40-е годы. Войну супруги провели в Сыктывкаре, в эвакуации. И после – остались верны озёрной теме: известна и до сих пор цитируется монография Черновых «Флора озёр Карелии» 1949 года. Затем их след теряется для меня уже окончательно.

Колыбель

Бобровый кордон стоял не на самом берегу озера, а немного поодаль, чтобы не мешать животным. Обязанностью его обитателей стало наблюдение за повседневной жизнью бобров. В отчёте за 1937-й год я прочла описание впечатлений наблюдателей «бобрового кордона». Привожу его полностью, с сохранением авторской стилистики.

«Днём бобры не заметны. Жирующих зверей днём не видели ни разу. К закату солнца бобры становятся более активны, и выдают своё присутствие находящимся неподалёку от нор людям, звуками рытья и подгрызания. После заката солнца, примерно минут через тридцать, нам неоднократно приходилось наблюдать вышедших на жировку зверей. Первое время бобры ведут себя довольно шумно, слышится плеск воды и удары, производимые хвостами по воде. Позднее, при наступлении темноты, бобры становятся менее слышными. На утренней заре, во время восхода солнца, бобров на озере не отмечали. Подобный суточный режим присущ бобрам в ясную хорошую погоду. В дождь и ветер бобры ведут себя значительно тише. Наблюдать их в такую погоду не приходилось».

Бобрового кордона уже нет, наблюдателей тех уже нет, но всё остаётся по-прежнему: удары хвоста по воде и звуки «подгрызания» после заката. В далёком 1937-м году люди вернули озеру эти естественные и необходимые звуки.

Затеплилась бобровая жизнь в Мещёре. Всего в озере к осени осталось семь бобров из привезённых двенадцати. Как мы помним, один бобр самочинно ушёл на Кальное, бросив свою семью. Двое погибли в первый же день, потом скончались ещё два – полугодовалый малыш и двухлетняя молодая самка. При вскрытии в теле самки обнаружили три браконьерские дробины, полученные ею ещё в Воронежском заповеднике. Оставшийся без пары молодой самец бросил хатку и уплыл в северо-восточный угол озера, где до морозов слонялся неприкаянно, прячась в зарослях тростника.

Озеро приняло бобров в тихие мокрые объятья и стало угощать зелёной снедью – сочными толстыми корневищами кубышки и тростника, горьковатой корой прибрежных ив. Заодно, как отметили наблюдатели, бобры сглодали остатки берёзовых жердей, оставшихся от постройки моста через ручей. Корневища кубышки бобры так охотно поедали, что за два года уничтожили заросли площадью в семьдесят квадратных метров. Былые заросли до сих пор, спустя более восьмидесяти лет, не восстановились, потому что потомки тех первых бобров продолжают их подъедать.

После первых заморозков, когда пожелтели листья берёз, бобры начали «рубку» древесины для зимней заготовки. Наблюдатели подсчитали, что бобры срезали 325 ивовых ветвей. Помимо веток, они стаскивали в кучу толстые сочные корневища кубышки, поднимая их со дна. Облетели берёзы, осины, клёны. Дольше всего листья держатся у чёрной ольхи и опадают темно-зелёными, не желтеют. Но и они падают в тёмную от холода воду, в конце концов. Однажды утром наблюдатель пришёл к озеру за водой, а вода замёрзла. А потом и снег озёрную гладь заровнял.

Бобры перезимовали нормально. Прошёл ещё год, они пережили и летнюю засуху. А в мае 1939 г. в одной из искусственных хаток был обнаружен первый приплод – два бобрёнка. Два первых бобра, родившихся на Мещёрской земле.

Одна история закончилась, началась другая...

А как же бобровый кордон на озере Уханское? Оказывается, в сороковые годы, когда он стал уже не нужен, его раскатали по брёвнышку и перевезли в Брыкин Бор. Может быть, он где-то стоит в посёлке и теперь.

В наш последний день на озере подул сильный ветер и из-за леса поползла объёмная, как гриб, серая туча. Маленькая экспедиция подошла к концу, и природа будто намекала нам, что не стоит задерживаться. Озеро помутилось от быстрой ряби и почернело. Гудели сосны на гриве, металась над палаткой дубовая крона, теряя листья и жёлуди; волны раскачивались и бились об ольховые корни, как о скалы. Где-то в лесу рухнуло дерево. Цапля каркнула и пропала в общем гуле. Темнота затопила озеро, потухший костёр, палатку и нас. Ни звёздочки, ни светлячка. Посреди ночи вдруг стало тише. Мимо палатки по тропе прошёл какой-то крупный зверь. Всю ночь ветер гонял над нами тучи, мял их, как тесто, и к утру раскатал в тонкое сухое марево. Повсюду рассыпались ободранные с деревьев листья, и некоторые из них уже были ясно-жёлтые, совсем сентябрьские. Озеро лежало в берегах тихо и скромно, горизонт нежно затушёвывала голубоватая дымка.

Мы собрали рюкзаки, залили и закопали костёр… Лёша снял с дубовой ветки свои дырявые носки. Только утоптанные ландышевые листья и заломленный орляк напоминали о нашем присутствии здесь. Пора было уходить, но уходить не хотелось. Я давно знаю это чувство. Смотрю на воду умоляюще:

– Ещё немного тишины, ещё немного серебристого покоя дай мне…

Но озеро неумолимо:

– Люди, вы уже сделали своё дело, возвращайтесь домой. Хватит рассусоливать…

Да, пора. Уже приехал госинспектор Толя на своём мопеде. Лицо у него сегодня какое-то угрюмое: может быть, тоже плохо спал в эту ненастную ночь. Он берёт у нас самый тяжёлый рюкзак и ставит на багажник.

– Всех бобров посчитали?

– А то!

Я опять оглядываюсь на прохладную гладь.

– Прощаешься с озером, будто навсегда! Чаще приезжайте, а то сидите в своём Брыкином Бору…

Толя заводит мопед и исчезает в ольшанике. Мы уходим по тропе вслед за ним…

Озеро Уханское в начале осени. Фото Панковой М.

Вечер на озере Уханское. Фото Панковой М.

ДАРЫ БОБРОВ

Записки учётчика

Бобры готовы раздавать свои дары,

Когда опали листья у осины.

Зверь тихо ждёт у потайной норы

На берегу торфянистой трясины.

Бобр скромен. А гордыня человечья

Уместна ль там, где узел староречья?

Дары бобров неярки и суровы,

Пути бобров трудны и непролазны.

Но ягоды шиповника багровы,

А капельки на ягодах алмазны.

С бобром насквозь проходим мы предзимье –

Речное чрево чёрное, налимье.

Бобр водит нас изнанками речными,

Пускает за кулисы берегов.

Глушицами, Рогастыми, Кривыми –

Озёрами дремучими, глухими

Делиться зверь готов:

Моренными белёсыми песками,

И вязкими богатыми илами,

И чёрными морёными дубами,

И круглыми живыми желудями…

Не жаль сапог дырявых и трудов!

Богаты мы богатствами бобров,

Поклонники прибрежного устава,

От листопада и до ледостава.

Плывущий бобр. Фото А. Панкова.

Хвост бобра. Фото А. Панкова.

От листопада до ледостава

(вместо предисловия)

Обычный день предзимья в Окском заповеднике: дубы, осыпав жёлуди на обмелевшее речное дно, растопырили ветки под низкой тучей. Между дубами и тучами летает орлан-белохвост. А под дубовым корнем, над мелкой холодной рекой Прой – нора. В норе – бобровая семья.

В гнездовой камере тепло, тихо, темно. Бобры спят, прижавшись друг к другу боками, и, возможно, видят сны. Про реку. И днём, и ночью – река.

Бобры закончили свои осенние дела в срок. Во-первых, выбрали нору для зимовки и отремонтировали её, укрепив палками и замазав илом провалившийся потолок. Во-вторых, под берегом, в омуте, где рыбы холодные дремлют, затопили на зиму плотную кучу ивовых веток – «заготовку». Эти веточные консервы сохранятся в проточной воде, и зимой бобры будут спускаться в омут, как в погреб, чтобы взять веточку, кора которой сохранила вкус осени. В-третьих, возле норы, на тропах в ивняке, на песчаной косе, за которой начинается чужая территория, обновили запаховые метки: песчаные холмики, политые знаменитой «бобровой струёй». Все пункты осеннего списка выполнены. Теперь бобры отдыхают и ждут ледостава как главного события предзимья.

Предзимье – это такая пауза. Всё в природе уже готово к зиме, затихло, притаилось. Кто улетел, кто спрятался, а кто мехом с густой подпушью оброс. Все как бы «сидят на чемоданах», ждут, когда приедет поезд-зима. А сколько ждать – никому не известно.

С утра до вечера давит хмарь, простуженное небо забито тучами. Но иногда вдруг выглянет солнце, и тогда тетерева на берёзах путают осень с весной и начинают токовать, журчать, как ручейки. На солнце оживают цвета предзимья – ржавые пятна прибрежной осоки, жёлтые заросли канареечника. Рыжеватая речная вода, розовые кипы ивняков и кóсы белёсого речного песка. Всё так подходит одно к одному на осенней реке. И прощальное солнечное тепло на щеках…

А бобрам, кажется, всё равно. Целый день сидят в норе и вместо солнца друг друга греют.

Итак, на реке пауза предзимья. Эта пауза как раз подходит для проверки бобровых поселений, границы которых теперь хорошо заметны. Хорошо видны бобровые «лесосеки» и «заготовки» – мы специально ждали, когда бобры сделают их, и только тогда начали учёт.

Вниз по течению реки, туда, где тёплая бобровая семья дремлет до вечера, бодро топают по берегу реки два человека в болотных сапогах; куртки и шапки у них в семенах череды. Остановились. Один, который с биноклем, поднимает с песка белую палочку, разглядывает и возглашает:

– Погрыз взрослого бобра!

Второй тычет замёрзшими пальцами в GPS-навигатор, болтающийся на груди – ставит точку.

Идут дальше. На излёте излучины отмель заканчивается густым серым ивняком.

– Ну вот, опять…

– За каждой отмелью ивняк, за каждым ивняком – отмель.

Лезут дальше, ломятся, как кабаны. Сухая ивовая ветка цепляет шапку, и та остаётся висеть. «Ой!» – коленкой на острый бобровый погрыз.

– Сапог цел?

– Вроде… Много сгрызено веток, значит, должна быть заготовка.

– Но где же она?

– Кто ж её знает! – голоса резко и бесцеремонно звучат в холодном воздухе, нарушая строгую осеннюю тишину. Нежной мелодией льётся мелкая речная вода через корягу.

За ивняком берег делается выше, появляются дубы, а под ними, в омуте – куча веток.

– Вот она, бобровая заготовка! Ура!

Корешки на потолке бобровой норы заходили ходуном. Грохот, голоса. Оборвалась дремота, замерли звери: может быть опасность пройдёт мимо? Нет, стоит кто-то, топчется. Нервы натянуты, мышцы напряжены. В любой непонятной ситуации ныряй в воду – знает бобр. Это так же верно, как то, что надо заготавливать ветки на зиму и метить «бобровой струёй» границы поселения. Человеческие голоса опять:

– Ставь точку в навигаторе!

Из-под веток пузыри пошли, булькнуло что-то, колыхнулась вода. Это у одного из бобров «сдали нервы».

– Смотри, вышел, вот, вот! Тихо… Может всплывёт!

И правда, через какое-то время из воды показалась усатая осторожная морда и тут же скрылась. Пузыри, круги по воде, тишина.

– Отлично, нора жилая. Хватит пугать бобров, пойдём.

Шаги удалились – двое в болотных сапогах ушли вниз по течению.

Бобр вернулся в нору холодный и мокрый и долго обтирался и отжимал шкурку, прежде чем вернуться в гнездовую камеру. Досадное происшествие скатилось в копилку опыта его небольшой жизни и тихо заняло там своё место.

А учётчики идут дальше. Например, это могли быть я и моя дочь Маруся. Когда я проходила этот маршрут впервые, дочь ещё ходила в детский сад. Теперь она лаборант в научном отделе заповедника.

– Интересно, а что бобры про нас, учётчиков, думают? – спрашивает она.

– Как зоолог ничего сказать не могу. Но вот охотники-манси, например, считали, что бобры понимают человеческую речь и вообще очень наблюдательны. Легко представить, как сидят бобры в норе, и старый бобр молодому рассказывает: «если ты слышишь над норой топот и слова «заготовка», «погрыз», «вылаз», если видишь, что кто-то рассматривает наши объедки и следы, то не бойся – это учётчики». Значит – всё в порядке, жив ещё заповедник, и мы нужны людям. С тех пор как стоит наш заповедный мир, каждую осень учётчики обходят поселения бобров. Во времена прадедушек они ходили в кирзовых сапогах и телогрейках, носили с собой бумажные карты и теряли в ивняках химические карандаши. Теперь они ходят в высоких болотных сапогах и отмечают наши норы и заготовки в GPS-навигаторах.

Отметят, запишут, потопчутся над норой и уйдут вниз по реке… А вслед за ними улетят последние цапли и утки. Упадёт в реку первый снег. Пройдёт шуга, появятся ледяные забереги и будут расти, пока не сомкнутся посреди реки.

А когда сомкнутся забереги и затянутся полыньи твёрдым льдом, наступит новая эпоха – зима.

Часть 1 ПЕРЕПИСЬ БОБРОВОГО НАСЕЛЕНИЯ

«Учёт численности является важнейшим элементом в изучении популяционной структуры вида»

А. В. Емельянов, 2009 г.

На мой телефон приходит СМС, а я стою в болотных сапогах на берегу озерка и разглядываю бобровый погрыз. Вдруг что-то важное? Начинаю читать: «Надежда, какие у Вас планы на осень?»

– Считать бобров, – чуть не ответила я машинально, но прочитала дальше. Оказывается, какой-то банк хочет всучить мне кредит. Какой может быть кредит, когда ты стоишь в чёрной жиже возле бобровой хатки. Вокруг сумрачно, вокруг – предзимье. Считать бобров. От листопада до ледостава.

Считать бобров – это как «считать ворон»? Странное, бесполезное дело? Когда давно живёшь и работаешь в заповеднике, таких вопросов не возникает. Вот уже более восьмидесяти лет, что бы ни произошло, каждую осень здесь, в Окском заповеднике, «считают бобров», точнее говоря, ведут мониторинг популяции речного бобра. А учёт численности, как известно, является важнейшим элементом в мониторинге популяции вида. Для того и созданы заповедники – защищать, сохранять, изучать, вести долгосрочные наблюдения за популяциями животных и растений.

И вот уже около пятнадцати лет мы с мужем участвуем в этом деле.

Домики и усадьбы
(экскурс в историю бобрового учёта)

«Поселение – это участок угодий, занятый одной семьёй бобров, парой или одиночным зверем»

В. К. Хлебович, 1947 г.

Чтобы было понятно, как именно мы считаем бобров и почему, надо сделать небольшой экскурс в историю вопроса.

Некоторые специалисты считают, что в средние века на Руси бобровники поначалу не истребляли бобров бессистемно, а вели своего рода «бобровое хозяйство» и даже занимались селекцией, выводя семьи с нужным цветом шкурки. Наверное, и «считать бобров» они как-то умели, ведь хозяйство немыслимо без учёта. Но потом стало не до хозяйства, так как спрос на бобровый мех превышал предложение. Бобры исчезли, исчезли и знания о них. В начале ХХ века, когда встал вопрос о восстановлении бобровых популяций, учёным пришлось всё начинать с нуля.

В 1920-1930-е годы сотрудники недавно организованных бобровых заповедников срочно искали оптимальный способ пересчёта своих бобров. Сколько у нас бобров – это главное, что для начала нужно было узнать. Важно было понять, как меняется численность, угрожает ли бобрам вымирание. Можно ли отлавливать бобров на расселение, а если да, то сколько? Без учёта численности этих вопросов не решить.

А бобры хитрые, непростые зверюги. Появляются в сумерках, грызут в кустах, шепчутся, бормочут, плещутся. Чем гуще ночь, тем громче возня, а утром ярко-белой древесиной сияет на всю округу подгрызенный вековой дуб. Навстречу зоологам бобры идти не хотели, не доверяли, осторожничали, шкуры свои драгоценные берегли. Это и не удивительно: трудно поверить так сразу, что люди могут прийти в бобровые угодья с добрыми намерениями.

Бобровое время – ночь, значит, по логике, считать их надо ночью. В Воронежском бобровом заповеднике сперва придумали довольно романтичный способ учёта: наблюдатель, сплавляясь на лодке по реке, должен был подсчитывать производимые бобрами удары хвостами по воде. Но, как писал зоолог Вильгельм Казимирович Хлебович, работавший в том же заповеднике заместителем директора по научной работе, этот метод «не мог дать положительных результатов и не нашёл применения по вполне понятным причинам». Далеко не все бобры приветствуют лодку ударом хвоста по воде, многие бесшумно ныряют или продолжают свою деятельность в скрытых темнотой кустах.

Профессор Анатолий Владимирович Федюшин в Березинском заповеднике придумал считать бобров, измеряя следы их лап. Но эта идея тоже оказалась не слишком хороша, потому что следы стираются волочащимся сзади тяжёлым хвостом, и хороший отпечаток трудно найти. Он же предложил определять число бобров по погрызам, измеряя следы зубов штангенциркулем с точностью до десятых долей миллиметра, но и этот трудоёмкий метод не прижился.

Подсчёт бобров так просто не давался. Но не сидеть же по ночам с биноклем на каждом бобровом водоёме? Не хватит биноклей, да и людей не хватит.

К. А. Киселёв, один из первых директоров Воронежского заповедника, в те же 1920-е годы пытался взять за точку отсчёта бобровые норы и «домики» (как трогательно называли тогда бобровые хатки, хотя и привычный теперь термин «хатка» звучит не менее трогательно). Но и здесь бобры проявили коварство.

Чтобы представить себе трудности, с которыми столкнулись зоологи, я предлагаю такую аналогию. Некий инопланетянин захотел провести учёт людей в заповедном посёлке Брыкин Бор. Приходит в посёлок ночью, когда люди спят, и видит следы, ведущие к постройкам двух типов: с окнами (домам), без окон (сараям). Как же посчитать людей?

Такими же «инопланетянами» чувствовали себя первые исследователи бобров, стоя на берегу водоёма и разглядывая следы жизнедеятельности зверей, сидящих в своих «домах».

Может быть, в каждой постройке живёт по одному человеку? – думает инопланетянин. Или – по одной семье, ведь известно, что люди (как и бобры) чаще всего живут семьями. И вот он приходит к нашему дому и, пока мы спим, обнаружив свежие следы возле дома, сарая, дровяника и туалета, решает, что каждая постройка заселена одной семьёй. Итого, четыре семьи вносит он в учётную ведомость. Вместо нашей одной.

Киселёв совершил ту же ошибку, что и инопланетяне, решив, что число бобровых жилищ равняется числу семей.

Но, поскольку у бобров, как и у людей, часто имеются многочисленные «надворные постройки» различного назначения – весенние, летние, зимние, кормовые норы, хатки, коблы – число семей оказалось завышено в несколько раз.

Ясность в этот вопрос внёс всё тот же незаурядный бобровед Вильгельм Казимирович из Воронежского заповедника, чётко сформулировавший определение термина «поселение»:

«Поселение – это участок угодий, занятый одной семьёй бобров, парой или одиночным зверем».

Это был прорыв в понимании бобрового образа жизни. Теперь редкая статья о бобрах на русском языке обходится без упоминания В. К. Хлебовича. По аналогии с людьми, поселение – это усадьба с надворными постройками и наделом земли. Именно поселение, а не самого бобра (особь), оказалось удобнее считать «учётной единицей» при переписи бобрового населения.

В 1935 году Хлебович представил «статистический» метод учёта, основанный на подсчёте числа поселений. Но остался вопрос: как узнать число особей?

Придумали так: при помощи полного вылова или наблюдений надо определить число бобров в некотором количестве поселений, а потом рассчитать среднее число бобров на одно поселение. Эту цифру можно умножить на число поселений и получить общую численность бобров на территории. Метод пусть и грубоватый, но достаточно простой для применения на больших площадях.

Позже свою «Инструкцию по учёту численности речного бобра» составила и Марина Николаевна Бородина – первый, ещё совсем молодой бобровед Окского заповедника, «учитывая наработки коллег и собственный полевой опыт». Она тоже рекомендовала брать за единицу учёта «бобровую семью», в которой может быть от одного до десяти бобров, и образующую «поселение».

Так с тех пор мы и считаем бобров по поселениям.

Поздней осенью…

Бобровая семья

Бобры человеку близки по образу жизни. У человека есть поселения, и у бобра есть. Человек всегда селился на берегах водоёмов, а бобр – и подавно. У человека семья, и у бобра семья. И семья правильная: мама, папа, дети. Семья живёт в «домике». Детей сызмальства приучают к труду. Ну чем не люди? Даже, как недавно установили учёные, бобры, как и мы, работают преимущественно одной рукой. Правши правой, левши – левой.

Как и у людей, подросшие дети стремятся отделиться от родителей. Сначала подросток начинает грубить, уклоняется от ласк, требует для себя отдельную комнату (нору)… А потом отправляется в первое своё самостоятельное плавание, чтобы, пройдя ряд испытаний, образовать свою семью, построить свой дом.

Смотрят ли ему вослед родители, обнявшись, утирая набежавшую слезу? Дают ли на дорогу советы: как конопатить хатку, как корм на зиму готовить? Нет, наверное. Антропоморфизм имеет свои пределы.

Бобровая семья, как и человеческая, не так уж проста. Всякое у бобров бывает. Даже супружеские измены случаются, как выяснили учёные, глубоко копнувшие их интимную жизнь. Хотя, казалось бы, измену провернуть зимой подо льдом непросто.

Но при учёте численности бобров по поселениям мы, не вдаваясь в детали, просто разделяем семьи по «мощности» на три группы: слабая семья, средняя и полноценная.

«Слабая семья» – это зачаток семьи. Например, пара молодых бобров, не успевших обзавестись потомством. Бобры создают пары на «холодную голову», осенью или весной, а с «первой брачной ночью» тянут до зимы. Зимой у бобров гон, но странно называть гоном этот интимный процесс, происходящий подо льдом долгими холодными ночами. Лоси-самцы ко времени гона отращивают рога, секачи обзаводятся калканом, защищающим во время турниров. А бобровые пары ничем не выдают себя, «свадьбы» их тихи, лишены зрелищности и драматизма.

Некоторые люди думают, что зимой бобры впадают в спячку, так малозаметна жизнь этих зверей под слоями льда и снега. Но именно в это время происходит зачатие новой жизни, и весной, во время половодья, раздувшаяся, как шар, бобриха разродится младенцами размером с человеческую ладонь. В мае-июне они будут болтаться на поверхности воды, как пушистые поплавки, залезать на спину плывущему родителю и хныкать.

Осенью мы констатируем их присутствие по следам маленьких зубов на тонких ветках. Чужие дети растут быстро.

Поселение, где есть родители и дети, считается «средним». Около четырёх бобров в нём – двое родителей, двое детей. Если на следующий год всё будет у них хорошо, старшие дети останутся в семье и будут заботиться о младших, которые появятся новой весной.

Семья станет «полноценной». Присутствие трёх поколений бобров мы определим по тем же следам зубов на погрызах. Полная бобровая семья в среднем – шесть-восемь бобров. Но бывает и больше. Семья не разрастается до бесконечности, потому что бобровая молодёжь уходит в свободное плавание искать свою судьбу. Но иногда взрослые дети долго живут с родителями. Если жилплощадь позволяет, почему бы и не жить.

«Слабая» семья – пара или даже зверь-одиночка – может быть не только зачатком будущего бобрового клана, но и обломком былой большой семьи. Старики-супруги, переставшие размножаться и тихо доживающие свой бобровый век. Или сравнительно молодой печальный бобр-вдовец, ещё не нашедший замену своей второй половинке. Волк и рысь следят, чтобы бобры не теряли осторожность…

Чем лучше дела у бобровой популяции в целом, тем меньше одиночек и бездетных пар, тем больше крупных и дружных «полноценных» семей.

Бобры помогают друг другу ухаживать за мехом. Фото А. Панкова

Дрон

На осоковом лугу, похожем на рыжую звериную шерсть, стоит лось и прядает ушами. Над ним зависла странная жужжащая птица, и лось не знает, что делать. Он отходит в сторону – птица за ним, он перепрыгивает мелкую мелиоративную канаву – птица за ним. Такого ещё не бывало.

– Зверь какой-то, что ли… Да это ж лось! Ааааа! Лось!

Улыбка у Сани растягивается до ушей, и уши, кажется, тоже участвуют в улыбке. Он впервые увидел лосей с квадрокоптера. Тюленей видел, китов видел, а лосей – нет.

Когда дрон подлетел на десять метров, лось побежал по лугу, как тяжёлый длинноногий заяц.

– Ладно, работать надо! – с сожалением говорит Саня, возвращая дрон на маршрут. Жужжащая птица прекращает преследование, но лось ещё некоторое время бежит в сторону сосняка, оставляя за собой след в пожухшей осоке. Маршрут идёт по мелиоративной канаве, мы облетаем её в поисках не лосей, но бобров.

Если подняться выше, туда, где летает орлан-белохвост, можно увидеть, как прорезает пойму Оки канава от коренного берега до самого русла. Канаву прорыли в шестидесятые годы ХХ века, чтобы осушить заливные луга. Сырые осочники, оставшиеся на месте древнего русла реки Пры – притока Оки, – портили шикарные колхозные сенокосы. И по древней провской долине пустили осушительную канаву. От центрального канала в стороны разошлись каналы второго порядка, обводной канал шёл под сосновым бугром. Урочище получило название «Карты». Система канав собирала воду из низин и несла её в Оку. Но уже лет через десять, когда берега начали обрастать ивняком, бобры включили канавы в своё хозяйство и начали возводить на них каскад плотин.

Дрон летит над канавой, передавая видеосигнал на смартфон, прикреплённый к пульту управления. Сначала канава едва видна из-под прибрежных ив, потом мы замечаем плотину, а за ней бобровый пруд. Посреди пруда стоит старая добротная хатка. Уже лет пятьдесят, как у бобров тут своя мелиорация. Я ставлю крестик на бумажной карте: канава обследована, летим на следующую.

Так летать бы да летать, находя бобровые поселения с воздуха, но почти разрядился аккумулятор. Саня переключил что-то на пульте, и дрон, взревев, рванул в нашу сторону. Долетел, завис в воздухе, мигая огоньками, как бы говоря: «Вот он я».

– Прилетел, голубок белокрылый! – Саня ловит его рукой.

«Голубок» смотрит зло и весело, потому что Саня нарисовал на его белом корпусе раскосые глаза, нос гуманоида и большой зубастый рот. Чтобы птиц отпугивать, ну и просто так.

– Злой он. Это он на меня злится! – говорит Саня, любовно упаковывая своего летающего друга. Этим летом в тундре он разбил его о маяк – единственный высокий объект во всей округе. Дрон разлетелся на кусочки, но Саня эти кусочки собрал и повёз домой, брату. Брат – рукастый технарь, который соберёт что угодно из чего угодно, – смог как-то воскресить это чудо техники, и теперь оно снова летает, но уже не над насиженным тюленями морским побережьем, а над бобровыми канавами поймы Оки. А в честь брата Саня назвал кита. Саня, вообще-то, китами занимается. Но вот теперь и бобрами тоже.

Канавы идут через пойму Оки путём древней Пры, и если подняться повыше, то можно увидеть заросшие осокой меандры. Сейчас Пра петляет на несколько километров севернее, оставляя за собой подковообразные и вытянутые староречья. На довольно большом приустьевом участке две поймы – большой реки и притока – сливаются, староречья их соседствуют друг с другом, а то и путаются, переплетаются, и уже не поймёшь, где старицы Пры, а где Оки. Вот, например, Шилище. Вьётся по лугам узкой змеёй непонятного происхождения, впадает в Оку одним концом. А ещё Орешные, Тоня, Кривое и великое множество озёр и баклуш, которые мы должны осмотреть на предмет бобров.

Река Ока

Часть 2 ДАРЫ БОБРОВ

Ивняки и отмели

Глядя на речные изгибы на карте, на линии пройдённых маршрутов, я думаю о том, что бобры, вводя исследователя в свой мир, могут многому его научить. Бобровый учёт в заповеднике – это не только сбор научного материала, но и ежегодная «духовная практика». Эти звери, выбирая место для зимовки, совершенно не думают о том, как мы станем их находить и удобно ли нам будет добираться до их поселений.

Если осенью в Пре много воды, то речные маршруты проходим на моторной лодке, и тогда учётчики узнают всё о злой ноябрьской воде. Она леденит дно лодки так, что в зимних бахилах за несколько часов ноги застывают до бесчувствия. Она становится непроглядной, свинцовой и чужой, хотя ещё недавно мы купались в ней и радовались. Теперь – обжигает руки, пока вычерпываешь её из лодки обрезком пластиковой бутылки. Река поздней осенью не в духе, как медведь перед залеганием в берлогу. У неё – ледостав, а тут мы, со своей лодкой. Ломаем тонкие забереги, тревожим засыпающую поверхность.

После ясной звёздной ночи в моторе перемерзает система охлаждения. Ледок звенит, переохлаждённая вода собирается в кристаллические сгустки, и они плывут по течению, как чудовищные бесформенные медузы. И только бы не выпасть из лодки, пока ловишь красными руками бобровые погрызы, и так зуб на зуб не попадает. Но если воды мало и на лодке не пройти – учётчик остаётся один на один с реалиями речных берегов, в подробностях познаёт их устройство, их философию. Прошлая осень была многоводной, нынешняя – сухая.

Ничто так не учит смирению, как дикие речные берега. Мы с дочерью Марусей, моей помощницей на учёте, стартуем вниз по течению с выпуклого берега, выставившего крутой песчаный лоб из-под шапки ивовых зарослей. Хорошо и быстро идти в болотных сапогах по урезу воды, где песок плотнее, осматривая берега. Этой осенью вода если и похожа на чай, то только на слабо заваренный зелёный. Торфяной оттенок ушёл, после того как болота в верховьях иссякли от засухи, и реку поддерживают только собственные ключи и скудные осадки. Мелкая вода собирает песок складочками, прибивает к берегу дубовые листья. Любуемся, умиляемся. Проходим выпуклость излучины, там сужается полоса песка, ивняк подступает. Некоторое время пытаемся идти вдоль ив, но торчащие ветки преграждают путь, загоняя нас на глубину. Ничего не остаётся, как лезть в прирусловой ивняк.

Прирусловой ивняк тянется широкой лентой вдоль берега. Бобры жируют в нём, грызут его нещадно, но он разрастается быстро, густо, ветви и стволики переплетаются в дикую чащобу. Тут становится жарко, потому что приходится продираться и проламываться. Снимаем шапки, перчатки. Ивовые стволики заплетены повиликой. Свисают красные ядовитые ягодки паслёна. Невозможное что-то… А противоположный берег дразнит белой отмелью. Хорошо там, где нас нет!

– Лучше бы шли по тому берегу, – говорит Маруся.

– Нет, извилистая река устроена так, что берега у неё асимметричны, но совершенно равноценны, – учу я, – каждому берегу отмерена одинаковая протяжённость непроходимых ивняков и гладких отмелей.

– Но тот берег всё-таки лучше.

– Это тебе кажется. Верь мне, у меня карта. И жизненный опыт.

Продвигаемся по ивняку трудно, со скоростью слизней, пока не наткнулись на натоптанную кабанью тропу. Несколько лёгких шагов, и ветки сомкнулись над тропой, получился туннель под кабаний рост. Делать нечего – смиренно опускаемся на четвереньки и ползём. Только бы кабаны не пошли сейчас нам навстречу, здесь не развернуться, не разойтись. Но тут ивняк кончается и начинается гладкая песчаная отмель, мы на неё радостно вываливаемся.

– Речная мудрость №1: за каждым ивняком есть отмель. И, смотри, на том берегу за отмелью начался ивняк. Хорошо, что мы не там.

– Да, это тот редкий случай, когда хорошо там, где мы есть!

Хорошо. Очень хорошо идти по песчаной косе, где валяются раковины беззубок, куда вылезают отдыхать бобры и выдры. Простор и свобода после тесноты ивняка. Хоть танцуй или бегай кругами, как те кабаны, весёлые следы которых рассыпаны по песку.

Но за каждой отмелью обязательно тебя ждёт новый густой ивняк. Речная мудрость №2. Это как полосы жизни – чёрные и белые.

Как-то раз я тоже так шла по берегу обмелевшей реки, и стало мне обидно. А нельзя ли как-то обмануть реку и идти по одним только отмелям? И в конце очередной отмели я ступила в воду и перешла реку вброд, минуя ненавистные заросли. Быстро пробежала по косе, а когда та закончилась, пошла на другой берег через тёмную холодную воду. Брод оказался глубже, течение сильнее, слегка залила правый сапог, а главное – потратила много времени, выбирая путь. Ещё один плёс позади. Но на следующем переходе я оступилась, и река хлынула во второй сапог. Тем временем наступили сумерки… Мораль: не пытайся обмануть реку.

И вот мы опять в ивняке.

– Он непроходим совершенно, – говорит Маруся, упёршись в сплетение ветвей горячим лбом.

– Речная мудрость №3: непроходимых ивняков нет. Запомни.

– А вдруг есть, и это именно он?

Впереди сплошное серое переплетение ветвей и стволов. Бобр проползёт низом, кабан продерётся, проломится, птицы пролетят легко.

А человек… Ивняк всем своим видом показывает нам, что человеку здесь не место. А раз залезли – сами виноваты. И мы понимаем. Проникнув в прирусловой ивняк, или тальник, как его ещё называют, мы теряем свою человечью гордость. Когда злая сухая ветка сдирает с тебя шапку, бобровый погрыз втыкается в сапог и ты в самой жалкой позе повисаешь на иве, – обессилев, признаёшь: здесь нужна не учёная степень, а звериная смекалка. Ну, или топор. Но ивняк заповедный, поэтому топор – не вариант. И обойти нельзя – надо двигаться вдоль берега, высматривая признаки обитания бобров. Поэтому надо проникаться логикой зверя. Куда ступить; может, верхом пойти, как куница…

– А представляешь, ведь есть люди, которые никогда не бывали в ивняке.

– Да, они много потеряли. – отвечает Мария не без сарказма.

– Смотри – ежевика!

В самой ивовой гуще синели сочные ежевичные ягоды, как награда для тех, кто не сдаётся. И тут же бобровой струёй пахнуло, а потом бульканье и плеск. Нашли бобров! Под берегом, оплетённым ежевикой и повиликой, бобры затопили «заготовку» (ветки на зиму). Мы ликуем: не зря ломились. Отмечаем в навигаторе поселение. Находка придала сил, и как-то мы продрались до следующей отмели, опять доказав, что непроходимых ивняков нет.

– А что, если остаться на отмели навсегда! Пусть будет вечная отмель, зачем нам куда-то идти?

На вынесенной рекой коряге допили чай из термоса. Не хватило пары глотков. Решили разжечь костерок маленький и вскипятить речной воды в крышке от термоса. Наломали сухих ивовых веток, сложили из них «гнёздышко», зажгли, а ветер задувает. Снова зажгли – опять задул. Загораживали, прятали костёр от ветра, пока закипала речная вода. А небо розовело, розовел ивняк. Пока возились с костром, пить уже почти расхотелось. Ивняк сперва розовеет, а потом делается густо-серым. Солнце сядет, выйдут холодные звёзды предзимья, воду у берега прихватит ледком, и я не уверена, что хотела бы остаться здесь.

– В нашем мире отмели ещё слишком несовершенны, чтобы оставаться на них навсегда, так что надо продолжать движение вниз по течению, к кордону, пока не стемнело, – говорю я.

– Значит, опять в ивняк?

– А куда же ещё? Выбора нет. Вот так и всю жизнь будет, дочь, – то ивняк, то отмель. Но разве мы бы могли так радоваться отмели, если бы не знали тесноты ивняка?

– Я поняла: для тех, кто в земной жизни не боялся ивняков, на «том свете» будет река с бесконечной песчаной отмелью. И всю вечность напролёт мы будем вот так вместе идти по ней, любуясь на отражения деревьев в мелкой прозрачной воде, складочки речного дна, прибившиеся к берегу жёлуди и дубовые листья…

Тропой бобра…

Следы бобров на песке

Митины и Санкины

Про старицу ещё говорят: «отмершее русло». Если считать мерой жизненности скорость течения воды, то да. Жизнь – движение, так говорят. Застой – смерть. Умирают быстрые струи, перемывающие речной песок, останавливается вода, но не жизнь. Наконец-то ничего не мешает накоплению питательного ила, и в водоёме, утратившем проточность, пускаются в рост водные травы. Прорастают рдесты, появляются из-под воды листья кубышки и кувшинки, раскрываются розетки чилима с листочками, похожими на берёзовые, и страшными рогатыми плодами. Отмершее русло наполнится жизнью такой густой, что реке и не снилась. Зелёный ковёр сальвинии на воде, синие крылышки стрекоз, весёлые лягушата.

Если спросить у среднестатистического бобра: «Что лучше, старица или река?», то бобр ответит: «Конечно, старица». Сейчас, когда бобров стало много, у них нет выбора, и новые семьи занимают любое свободное место, лишь бы было хоть немного воды. Но, когда бобры только начали заселять Окский заповедник, на их выбор местообитаний никто не давил. Вдоволь наплававшись по руслу Пры, они останавливались в тихих гаванях «лук» и «глушиц», чтобы основать там поселения на многие десятилетия.

Санкина лука – первая старица Пры, в 1945 году самостоятельно (без вмешательства учёных) выбранная молодыми бобрами, родившимися в заповеднике от воронежских эмигрантов. Это был хороший выбор.

Мне нравится Санкина лука своей надёжной глубиной, обилием водных трав, высокими крепкими берегами, поросшими дубовым лесом, и незаливаемым в половодье бугром. То же самое понравилось и бобрам. Особенно – бугор.

Сколько я знаю Санкину луку, столько удивляюсь и радуюсь местным бобрам. Каждый год в большой и, вероятно, дружной семье родится молодняк (мы это определяем по размеру отпечатков зубов на погрызах). Каждую осень бобры собирают впечатляющих размеров веточный запас (заготовку) на зиму. Ивняк грызут, валят берёзы на острове, но умеренно, потому что много еды можно найти и в самом озере – толстые, с руку, корневища кубышки и кувшинки. Сколько ни съешь, еда нарастает вновь.

Зимой здешние бобры (я называю их Санкины) на поверхность льда и снега зазря не вылезают, степенно сидят в глубокой добротной норе до середины марта. Во всём сопутствует этой бобровой династии благополучие. Даже весеннее половодье не застигнет их врасплох – ведь у них есть бугор, который даст прибежище, когда вода затопит норы. Не всем так везёт.

Вот, например, соседи Санкиных бобров, бобры из Митиной старицы, такой же подковой раскинувшейся на другом берегу реки. Между территориями двух семей проходит граница по речному руслу. Эту границу надо постоянно охранять, надо поддерживать пограничные знаки, поэтому берега реки благоухают «бобровой струёй» от многочисленных запаховых меток.

Возможно, Митины бобры полагают, что Санкины хотят покуситься на их территорию. Если так, то они выдают желаемое за действительное. Попробуем увидеть заселённую бобрами пойму, как город: Санкина лука будет чем-то вроде добротного дома сталинской застройки в центре, а Митина старица – ветхой «деревяшкой» на окраине, без удобств. А главное удобство – это бугор.

Отхватил бугор, не заливаемый в половодье, – обеспечил свою семью комфортными вёснами. Обезопасил супругу на время беременности и родов, да и малых (с человеческую ладонь) детушек. Сохранил бобровое своё достоинство.

Выходя из берегов, река стирает границы: Санкина лука и Митина старица становятся одним большим водоёмом. В апреле мы с Лёшей обследуем бобровые поселения с моторной лодки и много раз бывали в этих краях по разливу. Видели и Митиных бобров, рядком сидящих на плавающем бревне, специально так подгрызенном, чтобы удобно было восседать, как на лавочке. Зябким и хмурым апрельским днём их бревно окатило волной, идущей от нашей лодки. Простите, бобры! Они пытались спать, прижавшись друг к другу, подогнув под себя хвосты. Один из них казался толстым, как шар, и облезлым. Лёша успел их сфотографировать, и уже дома, рассмотрев фотографию, мы поняли, что это бобриха на сносях.

Позже пытались найти её родильное убежище, но вода слегка упала и ивняки покрылись зелёной дымкой, хоть и лёгкой, но затрудняющей поиски. Только многочисленные обгрызенные ветки говорили о том, что бобры ещё держались здесь.

А Санкиных бобров сколько бы мы ни искали по половодью – так ни разу и не нашли. Потому что у них есть незаливаемый бугор, бугор весенней бобровой мечты. На нём можно выстроить временную хатку или выкопать нору, гнездовая камера у которой будет выше уровня воды. Скрыть свою хрупкую весеннюю жизнь от посторонних глаз, в том числе и наших.

Бобры из Митиной старицы. Фото А. Панкова

Часть 3 НАПЕРЕГОНКИ С ЗИМОЙ

Ледостав

«…Вода закрывает глаза»

Ю. Коваль

Человек, проводящий учёт бобров, старается обогнать зиму. Когда вода закроется льдом, а рыхлый снег спрячет под собой бобровые погрызы и следы, работать будет очень трудно. Надо успеть пройти все маршруты до окончательного ледостава и больших снегопадов.

Зима почти никогда не наступает сразу. Она сделает шаг, и кромка воды подёрнется хрупким ледком. Песок станет плотным от затвердевшей влаги. Ещё один шаг – на воде распускаются ледяные перья, на берегу – белая шерсть инея. А потом шаг назад: снова ноги проваливаются в оттаявший ил.

Бобры это всё знают наизусть, приходится знать и нам.

Немного зимы – это даже неплохо. Щепотку пороши, льда самую малость у берега – и лучше видны свежие следы бобров, легче ходить. Снег, если его немного, актуализирует информацию, оставляя только самое свежее. Снег заставляет жить сегодняшним днём.

Человек, проводящий учёт бобров, должен вместе с водой пройти путь от первых кристаллов льда до полного ледостава. Учётчик знает, как изменяется в первые морозные дни звучание реки. Появляются острые нотки, холодный шепоток. Бобр выходит из норы под лёд со звоном, весело бегут к поверхности пузырьки воздуха из его пушистой шубы. Кувыркаясь, прилипают к внутренней стороне льда белыми блинчиками.

Тонкая ледяная плёнка колышется от волны, поднимаемой зверем. Будто не бобр, а целый кит. Кто-то изнутри пытался головой пробить лёд потолще – разошлась в разные стороны правильная паутина трещин.

Несколько морозных ночей, и зима начерно сшила небольшую старицу льдом от берега до берега. Мелкая стоячая вода поддаётся морозу легко. Лёд ещё тонкий – выдержит дубовый лист, гонимый ветром. С каждой ночью лёд будет крепчать: сначала удержит на себе норку, потом выдру, лисицу, бобра. Потом мороз отступит, и дождь будет капать на лёд – он помутнеет, разойдётся, чтобы в скором времени сомкнуться вновь.

Зима

Мы никогда не знаем, когда закончится наш учётный сезон. Иногда предзимье вдруг обрывается отчаянным снегопадом. Бывает, зима наваливается на округу, как медведь. Вывалит снега столько, что обрываются провода и маленький заповедный посёлок Брыкин Бор остаётся без электричества.

Если не успеваешь с учётом бобров, то думаешь: подожди, зима, ещё немножко предзимья оставь. Голого, тёмного, любимого моего предзимья. Ещё немножко сухих белобрысых злаков, чёрной пижмы, белого речного песка, терракотового и охристого дубового опада, старого серебра осиновых листьев. Чёрных кабаньих пороев, очевидных бобровых погрызов и косолапых следов на грязи. Ясности и прозрачности леса, где среди древесного подроста не укроется ни один зверь. Не надо белой завесы, толстого рыхлого покрывала. Ещё немного журчащей, текучей, пульсирующей воды…

А зима знай себе слушает, да валит снег.

Если река не успела замёрзнуть, то лежит в снегах, словно старое зеркало. Красавице нашей всё к лицу.

А в этом году все предзимьем измаялись: дело к Новому году, а снега всё нет. Люди в посёлке жаловались: темно ходить из конторы домой, безрадостно.

Замёрзли последние полыньи, промёрзла голая земля. Звери в лесу смиренно ели иней, чтобы не погибнуть от жажды. Снегопады обошли заповедник стороной.

– Это нам за наши грехи, – вздыхал инспектор, которого мы с Лёшей встретили по пути на один из наших последних маршрутов. Небывалое вышло предзимье – долгое и морозное.

А в середине декабря всё-таки пошёл снег и поставил рыхлую белую точку в конце нашего учётного сезона.

До свидания, бобры!

Хорошей вам зимовки.

И спасибо вам за ваши дары. Не шкуры, не мясо, не «бобровая струя». Дары бобров нам, их учётчикам, – мир рек и озёр, потайная красота, которая открывается только самым стойким.

За одну ночь заповедный посёлок Брыкин Бор стал похож на новогоднюю открытку. Уютно склонились к крышам убелённые сосновые лапы. Откуда-то сразу появились праздничные гирлянды, тёплым светом засветились окошки. Запах печного дыма смешался со свежим ароматом снега.

Кажется, так же уютно сейчас должно быть в бобровых норах, хатках и полухатках, укрытых снегом. Надёжно, спокойно.

Река, окончательно успокоившись до весны, оказалась извилистой белой дорогой, по ней потянулись цепочки следов. Но это уже совсем другая история…

Видеоролик автора об учёте бобров

Толковый словарь редких, местных слов и терминов, упоминающихся в тексте

Баклуша – небольшой пойменный водоём.

Белокрыльник – белокрыльник болотный Calla palustris, многолетнее болотное растение из семейства Ароидные.

Водораздел – местность между бассейнами двух или нескольких рек.

Водораздельные (внепойменные) озёра – озёра, расположенные на водоразделе, вне территории, затапливаемой полыми водами.

Гать – настил из брёвен для проезда через топкое место.

Гидропост – место, где регулярно производятся измерения уровня воды и других важных гидрологических параметров. Гидропост оснащён водомерной рейкой.

Грива (сосновая грива, песчаная грива) – форма рельефа. Удлинённое, вытянутое повышение среди болот, сложенное песками и поросшее сосновым лесом.

Кубышка – кубышка жёлтая Nuphar lutea, водное растение семейства Нимфейные, с жёлтыми цветами, плавающими листьями и толстыми многолетними корневищами.

Кувшинка – кувшинка белоснежная Nymphaea candida, водное растение семейства Нимфейные, с белыми цветами, плавающими листьями и толстыми многолетними корневищами.

Манник – манник большой Glyceria maxima, прибрежное и болотное растение семейства Злаковые.

Меандрирование – формирование хорошо выраженных излучин (меандр) речного русла на широкой пойме. Меандры (излучины) образуются из-за того, что движущийся поток воды обходит неподдающиеся размыву препятствия, такие как выходы твердых пород. Систему меандров поддерживает постоянный размыв берегов речной водой, происходящий ассиметрично. Потоки воды обтачивают и размывают внешнюю сторону излучины (высокий берег) и переносят отложения на внутреннюю сторону изгиба (пляж).

Образование меандров распространяется, как правило, вниз по течению реки. Иногда петли меандра смыкаются в кольцо и после того, как отложения отделяют их от реки, превращаются в старицу. Термин происходит от названия извилистой реки Меандр.

Межень – фаза водного режима реки, характеризующаяся низким уровнем воды.

Морена – обломки горных пород, перенесённые ледником на некоторое расстояния. Состав морены разнообразен: глина, суглинки, пески, гравий, щебень, галька, валуны.

Подсочка – нанесение специальных надрезов на ствол дерева (чаще всего – сосны) для получения живицы.

Притеррасные впадины – понижения рельефа в месте, где пойма реки подходит к надпойменной террасе.

Рдесты – водные растения рода Potamogеton, полностью погружённые или с плавающими листьями.

Реакклиматизация (реинтродукция) – повторное заселение на территорию видов животных, обитавших там ранее, но по какой-либо причине исчезнувших.

Рожны, осоки, поколоды, ковши – орудия для лова бобров, упоминающиеся в старинных документах. Как предполагает В. П. Скалон в книге «Речные бобры Северной Азии» (1951), рожны и осоки были переносными орудиями, а поколоды и ковши – стационарными ловушками.

Рыболовный запор – способ рыбной ловли, известный со времён неолита. Принцип запорного лова заключается в перекрытии части русла реки, залива или озера для ограничения хода рыбы.

Сплавина – слой водной и болотной растительности, нарастающий со стороны берега к центру водоёма. Состоит из корневищных растений (белокрыльника, вахты, сабельника) и мхов.

Стародонье – то же, что и староречье.

Староречье – часть речного русла, утратившая проточность и зарастающая водной и болотной растительностью. Может применяться как синоним слова старица (старичное озеро), если речь идёт о старом русле, наполненном водой. Также староречьями называют низины, оставшиеся на месте древних русел.

Телорез – телорез алоэвидный Stratiotes aloides, водное растение из семейства Водокрасовые, представляющее собой розетку колючих листьев, плавающую на поверхности воды.

Фотоловушка – автоматическая фотокамера, оснащённая датчиком движения. Используется для наблюдений за животными без присутствия человека. Современные цифровые фотоловушки работают в режимах фото и видео.

Рекомендуемая литература

Подробнее про природу и историю Окского заповедника можно прочитать в книге:

Окский заповедник. История, люди, природа / под ред. В. П. Иванчева. Рязань, 2015.

Реинтродукции, экологии, биологии и мониторингу речного бобра в Окском заповеднике посвящены следующие научные статьи:

Бородина М. Н. Результаты и перспективы расселения речного бобра в бассейне реки Оки // Сборник материалов по результатам изучения млекопитающих в госзаповедниках. Москва, 1956. С. 95-136.

Кудряшов В. С. О факторах, регулирующих движение численности речного бобра в Окском заповеднике // Млекопитающие. Численность, ее динамика и факторы, их определяющие. Труды Окского заповедника. Вып. 11. Рязань, 1975. С. 5-124.

Панкова Н. Л., Панков А. Б. Бобры в Окском заповеднике / Бобры в заповедниках европейской части России // Труды Государственного природного заповедника «Рдейский». Том 4. Великие Луки, 2018. С. 202-253.

Водоёмам заповедника, их растительности и использованию околоводными животными посвящена монография автора:

Панкова Н. Л. Структура и динамика растительного покрова водоёмов Окского заповедника / Труды Окского государственного природного биосферного заповедника. Вып. 31. Рязань, 2014. 166 с.

Об авторе

Панкова Надежда Леонидовна родилась в Москве в 1982 году, с 14-ти лет ходила в кружок при Дарвиновском музее (ВООП). Закончила экологический факультет РУДН. С 1996 года ездила в экспедиции, побывала во многих заповедниках Европейской России и Урала.

С 2006 года работает в системе ООПТ, несколько лет провела в Западной Сибири (ХМАО). В настоящее время работает старшим научным сотрудником Окского государственного заповедника (Рязанская область), кандидат биологических наук. Область интересов: околоводные животные, кабан, барсук.

Автор монографии, научных работ в области экологии и зоологии, научно-популярных заметок о жизни животных, художественных произведений. Публиковалась в журналах «Бельские просторы», «Ликбез», «Под часами», на интернет-сайтах (http://ecosystema.ru).

Призёр литературного конкурса произведений о природе «Сохраним Красоту» 2019 г. в номинации «Художественные произведения для взрослых».

Уведомление об авторских правах

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Панкова Н. Л., текст, иллюстрации, 2021

© Оформление. ИП Чумаков С. В., 2021

© Электронное издание. ИП Чумаков С. В., 2021

Выходные данные

Панкова Н. Л. Бобровый кордон. — Верхний Тагил: Уральское Провинциальное издательство (ИП Чумаков С. В.), 2021.

Знак информационной продукции 12+

Ознакомительный файл.

UUID: 2f59bb4f0b9c-4f77-9e5c-627b74b27075

Иллюстрации: Панкова Н. Л.

Авторы фотографий: Панков А. Б., Панкова Н. Л., Панкова М. А.

Редактор: Капленко В. Н.

Для оформления обложки использованы фотографии А. Панкова и полученные по свободной лицензии (cc) с сайта Pixabay.com

Подготовка электронного издания: С. Чумаков

Книги о природе

Одним из направлений деятельности Уральского Провинциального Издательства является выпуск книг о природе, часть печатного тиража которых распространяется в рамках благотворительного издательского проекта «Сохраним Красоту».

Издательством выпущены следующие книги писателей-натуралистов:

Олег Бундур. Заповедный кордон

Цикл рассказов был создан по впечатлениям от поездки автора на Купчининский кордон, что на острове Великом в Белом море. Автор доступно, образно, внешне безыскусно рассказывает о красоте родного и такого незнакомого большинству из нас природного мира.
Издание богато иллюстрировано фотографиями природы островов Белого моря.

Владимир Назаров. Песнь и плач Матери-Земли. Электронное издание в 2-х книгах.

В книги журналиста и фотографа-натуралиста вошли очерки и статьи о природе Среднего Урала и Ханты-Мансийского Автономного Округа (ХМАО-ЮГРА), созданные им за 50 лет литературного творчества.

В своих произведениях он воспевает «мудрость» и красоту Природы и, в то же время, показывает её хрупкость и уязвимость. Автор слышит её стон, её плач от неграмотного, потребительского и грубого обращения с ней и призывает бережно относиться к окружающему нас миру.
Издание иллюстрировано фотографиями автора.

Надежда Панкова. Бобровый кордон

В книгу включены очерки, в которых сотрудник Окского заповедника делится с читателями тайнами жизни бобров в пойме заповедной реки Пры, а заодно – эпизодами своей собственной жизни в заповедном посёлке. Тексты автора о бобрах и людях рядом с ними – редкое сочетание научной достоверности и мастерского владения художественным словом.
Для оформления использованы рисунки и фотографии автора, а также материалы из архива Окского заповедника.

Александр Пискунов. В глуши таёжной. Печатная и электронная версии.

Книга содержит произведения известного уральского натуралиста и природозащитника о животном и растительном мире Висимского природного биосферного заповедника.

Александр Пискунов. Где рождаются облака. Печатная и электронная версии.

Книга содержит произведения известного уральского натуралиста и природозащитника о животном и растительном мире Урала, России, Туркмении.

Издания иллюстрированы фотографиями из архивов автора, сотрудников Висимского заповедника и заповедника «Денежкин Камень», зоологов, уральских краеведов и натуралистов.

Элинор Пэйт. Истории Шушенского бора

В своих историях автор показывает естественную жизнь Национального парка «Шушенский Бор», делится своими чувствами, открытиями и приключениями, неожиданными встречами и той любовью и силой, которые она нашла в этих краях.
Издание богато иллюстрировано фотографиями автора.

Литературный конкурс произведений о природе «Сохраним Красоту»

Литературный конкурс произведений о природе «Сохраним Красоту» посвящается уральскому природозащитнику, сотруднику Висимского заповедника, писателю-натуралисту Александру Николаевичу Пискунову (1927-2009). Организаторы конкурса – ФГБУ «Висимский государственный природный биосферный заповедник» и Уральское Провинциальное Издательство.

Конкурс проводится в целях:

– стимулирования литературного творчества писателей-натуралистов, краеведов и экологов;

– популяризации произведений о природе, природоохранной и экологической тематики;

– развития интереса к изучению животного и растительного мира особо охраняемых природных территорий Урала и сохранению его природного богатства;

– содействия экологическому воспитанию и образованию, пропаганде бережного отношения к окружающему миру.

Задачами конкурса являются повышение общественного интереса к современной литературе о природе; выявление и поддержка авторов, пишущих об уральской природе; поиск произведений для издания книг.

В состав жюри входят экологи, представители писательского сообщества, литературоведы.

С подробной информацией о конкурсе можно ознакомиться на сайте Уральского Провинциального Издательства: http://uralizdat.ru/index/0-8

Об издательстве

Уральское Провинциальное Издательство (Урализдат) осуществляет подготовку и издание печатных и электронных (E-book) книг.

Основная тематика изданий - история и краеведение Урала, проза и поэзия уральских писателей.

Подробно с деятельностью и книгами издательства можно познакомится на сайте uralizdat.ru.

Приглашаем на Facebook, Youtube, Flickr и Calaméo.

Нашу продукцию можно приобрести на сайте издательства, на странице Facebook и в интернет-магазинах печатных изданий и электронных книг.